Статья сайта Hystory Today. Сахалин: Японцы под Советской властью



Автор: Мария Севела
Источник: http://www.historytoday.com/mariya-sevela/sakhalin-japanese-under-soviet-rule
 
От переводчика: статья написана в 1998 году, в то время, когда надежды решить Курильский вопрос, связанные с развалом СССР и сменой власти и взглядов, были значительно сильнее сегодняшних. Президент Ельцин не отказывался от рассмотрения вопроса, но и не давал четких обещаний. При этом соцопросы показывали согласие значительной части населения Курил на передачу островов Японии – особенно на фоне различных японских акций и мероприятий, а также предоставления особых преференций курильчанам (безвизовый обмен, суда Дружбы, и т.п.). С точки зрения отечественных историков статья может являться более, чем спорной. Тем не менее, в ней отражена определенная точка зрения определенных кругов за границей, представляющих возвращение островов Советскому Союзу скорее акцией агрессии, нежели справедливости.

 ***

Мария Севела собирает устные воспоминания от населения Карафуто – японский колонии на острове Сахалин, просуществовавшей с 1905 года до прихода Советской Армии сорок лет спустя.
 
Остров Сахалин, расположенный в Охотском море, представляет собой микрокосм русско-японских отношений. Почти одновременно «открытый» русскими и японцами в середине 17 века, он пережил неоднократную смену власти в период с 1855 по 1945 год.
После победы японцев над Россией в 1905 году в соответствии с Портсмутским договором остров Сахалин был разделен по 50-й параллели. Северная часть острова осталась за Россией, в южной же была создана японская колония Карафуто.
В соответствии с ялтинским соглашением 1945 года между Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем, Советский Союз объявил Японии войну – 8 августа, между американскими бомбежками Хиросимы и Нагасаки. Таким образом был разорван пятилетний пакт о нейтралитете, подписанный с Японией 13 апреля 1941 года. Компенсация за сражения с японцами в Маньчжоу-Го, на Карафуто и Чишима (досл. «тысяча островов», японское наименование Курил – прим.переводчика) обещала быть значительной – Южный Сахалин и Курилы должны были снова отойти России.
Сражение за Карафуто началось 9 августа с артиллерийского обстрела пограничного поста Хандензава (адм.район Сикука, ныне Поронайский – прим. переводчика), который продолжался три дня.
Бои продолжались с 11-го по 25-е августа, когда Советская Армия взяла столицу Карафуто Тойохара – после высадки десанта в постах Торо, Эсутору, Маока. Это произошло через десять дней после объявления японским императором капитуляции и через семь дней после приказа Верховного Главнокомандования в Токио прекратить огонь. Частично японское сопротивление продолжалось, однако одновременно беженцы из оккупированных районов стремились в сторону Тойохары.
Шестнадцать дней боев принесли тысячи погибших с обеих сторон, свыше 18 тысяч японцев были взяты в плен, около 300 тысяч гражданских лиц остались на острове под контролем советских войск. Сорокалетний японский период Карафуто был завершен.
Битва за Курильские острова была завершена неделю спустя 3 сентября. Это был конец войне с Японией и конец Второй Мировой Войны. И одновременно начало «эпохи перемен» на острове Карафуто/Сахалин (досл. «эпоха перемен, путаниц, беспорядка» — к сожалению, примененное автором выражение среди устойчивых отсутствует – прим. переводчика).
В время советского «освобождения» Южного Сахалина население его составляло около полумиллиона человек: японцы, корейцы (принудительная рабочая сила), белорусы, поляки и коренные жители острова – айны, нивхи, ульта. С 1942 года Карафуто был включен в японские острова (найчи) и больше не находился под ответственностью Министерства колонизации, и таким образом постепенно все больше и больше становился неотъемлемой частью самой Японии.
Часть населения, в основном женщины, старики и дети, покинула остров в течение августа. Для части из них, однако, путь через пролив Соя был омрачен торпедной атакой советской подводной лодки трех судов с беженцами у берегов Хоккайдо, унесших немало жизней. Несмотря на это более 100 тысяч жителей покинуло Карафуто, уменьшив японское население острова до 300 тысяч к концу войны – хотя цифры в зависимости от источника могут и различаться.
Период, последовавший за русской оккупацией Карафуто, характеризуется как беспорядочный. Было создано военное правительство под командованием генерала И. Алимова, вскоре замененного генералом М. Пуркаевым. Губернатор Карафуто Оцу Тошио был помещен под домашний арест, а затем переправлен в тюрьму г. Хабаровск в Сибири (автор, очевидно, не делает разницы между Дальним Востоком и Сибирью – прим. переводчика) вместе с другими общественными лидерами. В сентябре в Тойохаре был создан орган власти Южного Сахалина и Курил под руководством полковника Дмитрия Крюкова, с одиннадцатью подразделениями по всему острову. Местная пресса была запрещена и была заменена советской газетой на японском языке. Были конфискованы радиоприемники и автомобили, телефонная связь и почтовые услуги были приостановлены, был введен комендантский час. Военные были отправлены в трудовые лагеря на материк либо на Северный Сахалин. Элита – чиновники, издатели, руководители предприятий и другие общественные лидеры были в конечном итоге также отправлены в лагеря, предварительно будучи использованы в качестве советников нового правительства при проводимых изменениях.
Данные показывают, что решение об использования японцев в качестве рабочей силы было принято сразу. Выдержка из документа от 15.09.1945 г.:
Учитывая тот факт, что мы не можем привлечь к работе в местной промышленности необходимую рабочую силу в кратчайшие сроки, либо создать приемлемые уловия жизни для них в настоящий момент – мы должны временно использовать японскую администрацию, их инженеров и рабочих. В противном случае экономика региона будет полностью разрушена.

***

(Дополнительно к статье: еще 23.09.1945 г., т.е. до завершения военных действий, вышло Постановление Государственного комитета обороны № ГКО-9898сс, прямо предписывавшее в числе прочего отобрать порядка 500 тысяч японских военнопленных для работ на объектах народного хозяйства. Текст Постановления можно найти в свободном доступе в Интернете.
Но самое интересное – японская верхушка сама рассматривала и предлагала советской власти в обмен на некоторые послабления труд японских военнопленных. В 1993 году документы были обнародованы и образовали эффект разорвавшейся бомбы. До этого момента вся ответственность за судьбы японских военнопленных возлагалась исключительно на СССР, после обнародования – стало очевидно, что власти Японии несут значительную ответственность за своих сограждан, попавших в советский плен – материалы статьи Елены Катасоновой в Независимой газете, № 196 от 17.10.2000 г.
Прим. переводчика)

***

Гуманитарные науки в школах были заменены на новый предмет «Введение в марксизм-ленинизм для молодых коммунистов». Японских детей заставляли петь песни, восхваляющие Сталина, а взрослые в это время усиленно учили русский язык, чтобы избежать задержания либо вообще не быть случайно убитым ввиду языкового барьера.
Между тем, судьба японской и корейской рабочей силы оставалась неопределенной. Должны ли они были быть репатриированы, или должны были остаться в качестве «японского региона» на острове, таким образом присоединяясь к семье Советских Республик? Этот вопрос оставался открытым год.
Русскими было определено, что остров должен быть переименован, реорганизован и расселен. Прошлое должно быть стерто, история переписана. Рубль официально заменил иены в марте 1946 года; к июню все города, поселки и их улицы получили новые наименования.
Начался «переход» и «сосуществование» – сосуществование двух рас: завоеватели и покоренные. Сосуществование (досл. «сожительство, прим. переводчика) можно было считать буквальным – японцы не только вынужденно делили свою землю, но и дома – с теми, кто только что прибыл на остров из далеких мест, таких как Сибирь или Украина, с намерением в конечном итоге занять их место.
Репатриация японцев была объявлена в октябре 1946 года и имела место в большинстве районов до 1948 года, продолжаясь с меньшим темпом и до 1950 года. Более 200 судов пересекло пролив Соя (Лаперуза) в порты Хоккайдо, перевезя около 313 тысяч человек.
Все имущество было оставлено, ни японская и ни советская валюта не подлежали вывозу. Аналогичные правила применялись к фотографиям, печатным материалам, за исключением брошюр по советской конституции, которые конфисковались по прибытии на Хоккайдо американцами).
Жители Карафуто прибывали в послевоенную Японию без ничего и в никуда (т.к. у них не было в Японии жилья). Все, что у них было – незначительная сумма, разрешенная к вывозу, с которой они и должны были начать новую жизнь на «родине», которую большинство из репатриированных прежде никогда не видело.
Тем временем, в феврале 1946 года была создана Южно-Сахалинская область в составе Хабаровского края, впоследствии ставшая Сахалинской областью в январе 1947 года. Область включала в себя весь Сахалин и Курильские острова. Японский Карафуто превратился в Советский Сахалин.
Согласно одной из двадцати семи статей проекта Мирного Договора в Сан-Франциско 1951 года, которым намеревалось завершить состояние войны между Японией и союзными державами, Япония «отказывается от прав, притязаний и претензий на Курильские острова и ту часть острова Сахалин и прилегающих к нему островов, над которыми Япония приобрела суверенитет в результате Портсмутского договора от 05.09.1905 года.
Неоднозначность трактовки документа, однако, и отсутствие какого-либо упоминания о том, что Советский Союз становится законным обладателем территорий, приел к тому, что советская делегация покинула «Японскую Мирную Конференцию». Как результат, договор так и не был подписан русскими, вследствие чего и возникло то, что впоследствии стало известно как «русско-японский территориальный спор». В то время как японские территориальные претензии создали серьезное политическое напряжение между двумя странами, Карафуто превратилось в болезненное напоминание о японских военных потерях без каких-либо официальных надежд на их возвращение в будущем.
Если последние слухи о том, что японский МИД намерен открыть консульство Японии на Сахалине, правда – то это будет окончательным подтверждением русского суверенитета на острове.
Память о японском Карафуто, однако, остается жива в современной Японии в громадной степени. Многочисленные объединения бывших жителей Карафуто активно выступают сегодня от имения части Японии, прекратившей существование пятьдесят лет назад. В последние пять лет действительно наблюдается «Карафуто бум»: значительно выросла публикация мемуаров, подпитываемая свободным сегодняшним доступом на Сахалин. Процесс воспоминаний неизменно фокусируется на периоде «перехода и сосуществования».
Союз бывших жителей Карафуто «Карафуто Ренмей» насчитывает свыше 6 тыс. членов и имеет 36 филиалов по всей Японии. Возраст типичного участника союза —  от семидесяти до семидесяти пяти лет. Специальный каталог содержит не только персональные данные, но и наименование родного города или поселка на Карафуто. Карафуто Ренмей издает ежемесячник, перепечатывает старые книги о Карафуто, организует путешествия на Сахалин и поддерживает ежегодное празднование поочередно в Токио и Саппоро Дня Карафуто (23 августа) – день начала официальной советской оккупации острова. Празднование включает в себя церемонию памяти Синто и обед в роскошном отеле, на котором гости рассаживаются в зависимости от их места происхождения. Обед проходит под ностальгические, слезные речи, восклицания «Банзай» и плач «Никогда не забывайте Карафуто».
Помимо этого крупнейшего объединения существует еще более ста других. Каждый населенный пункт периода Карафуто имеет собственную ассоциацию (объединение). Родственники жертв, погибших при торпедировании русскими трех кораблей, также объединены в ассоциацию, как и военнопленные, содержавшиеся несколько лет в лагерях Охи (на Северном Сахалине).
Еще одним занятием ассоциаций – организация поездок в Японию тех японцев, кто до сих пор проживает на Сахалине. Каждое объединение организует ежегодную встречу для своих членов. На одной из таких встреч я побывала – это была встреча выпускников школы Хонто (сегодня – Невельск) 1945 года. Выпускники организовали музыкальный уик-энд, исполняли на сцене песни своего детства перед своими бывшими учителями и директором. Одеты все были строго и официально. Сюда приехали люди со всей Японии. При этом непосредственно перед встречей они репетировали в течение несколько месяцев.
Число людей, после выхода на пенсию посвятивших себя исследованию всего, что так или иначе связано с Карафуто, и считающих это делом первостепенной важности, весьма существенно. На вопрос, почему их прошлое так  важно для них, самым распространенным ответом является то, что они видят свою жизнь разделенной на две половины: до и после репатриации. При этом они так никогда и не почувствовали себя полностью дома, находясь в Японии – а оставались иммигрантами в собственной стране.
Шестидесятисемилетний мужчина, планировавший вернуться в свой родной Оодомари (в настоящее время Корсаков), чтобы арендовать квартиру в здании, построенном на месте его дома, и жить в России, учить японскому языку детей в школе, на мой вопрос, зачем ему эти трудности, ответил: «Как лосось возвращается в воды своего рождения, так и я хочу умереть там, где я родился».
Роль Японии в войне и ее последующее поражение остаютс весьма чувствительными и спорными вопросами современной Японии. В национальном сознании японцев четко закреплено общее убеждение о том, что война велась группой военных деятелей, которые позднее были осуждены и казнены союзниками, а военные зверства являлись естественными тому последствиями. И только в последнее время среди японских историков появились робкие заявления, что устные воспоминания также важны для изучения и восстановления деталйе «темного периода в истории Японии» — заявления, противопоставленные официальному молчанию.
Растет настаивание на том, что должное внимание также должно быть уделено и иностранным жертвам войны – например, корейским или голландским женщинам для утех – и это знак подобен глотку свежего воздуха в изучении новейшей японской истории.
В стране, которая все еще не смирилась с собственным прошлым, где война почти не обсуждается, где послевоенные поколения не знают и не интересуются войной, я обнаружила, что мои пожилые рассказчики, после первоначального смущения и недоверия, оказались крайне благодарными за то, что их слушали и после стремились поделиться своими воспоминаниями, часто болезненными, но иногда и приятными, поделиться чем-то, чем они не могли поделиться с детьми и соотечественниками.
Очень много бесед начиналось со слов: «Мы никогда об этом не рассказывали кому-нибудь извне. Однако, это были критические годы. Мы видим нашу жизнь исключительно разделенной на две части – до и после репатриации».
Я начала с того, что вступила в Союз бывших жителей Карафуто. Как член союза (только не японка, и безусловно самый молодой участник) я стала частью этой семьи, чьи члены имели только одну общую черту: все они жили на Карафуто в первой половине этого века. Принадлежность к группе и ежегодный взнос в 20 долларов значительно сглаживали расовые, культурные и возрастные различия.
Долгие часы были потрачены на обсуждение событий, имевших место пятьдесят лет назад. Следующие примеры хорошо иллюстрируют атмосферу времени, с учетом допусков на надежность устных источников.
Карафуто не считался японцами колонией, более он был похож на японские поселения на Хоккайдо, чем на аналогичные в Китае или Корее, и уже одно это объясняет тендецию относиться к Карафуто как к родине. Из бесед становилось ясным, что для японских жителей Карафуто присутствие русских на острове до русско-японской войны 1904 года было столь же отдаленным и незначительным, как и японское присутствие на Сахалине для русских, рожденных на острове после 1945 года. История острова для обоих народов начиналась с них самих.
Поражает степень сходства между свидетельствами японских очевидцев и советскими документами, записями, автобиографиями, публикациями в СМИ. Несмотря на различные их интерпретации следует отметить, что «официальная» память завоевателей и завоеванных о годах «сосуществования» на удивления близка друг к другу.
Практически не упоминались рассказы о зверствах, убийствах и изнасилованиях (которые я ожидала услышать). Документальные доказательства того, что они имели место, существуют – но длились они относительно короткое время в течение октября 1945 года. Военные директивы, относящиеся обращения с японскими гражданскими лицами были прямыми и недвусмысленными – Красная Армия не собиралась повторять то, что в том же году имело место быть в Берлине. Полковник Крюков, руководивший русской оккупацией, так описывал советскую политику в своих воспоминаниях:
«Мы получили секретные решения, выполнять которые следовало всем без исключения военным формированиями: японская администрация и экономика временно сохранялись, но под контролем нашего Управления. В решениях говорилось, что Южный Сахалин и Курилы, всегда бывшие русской землей, снова были присоединены к Родине. Все, что на них находится, принадлежит государству. И те, кто желает украсть или нанести какой-либо вред этому – должны быть осуждены как преступники. Было предложено не допускать со стороны русских никаких обид японского населения свободного сословия, и не относящихся к военнопленным: не должно быть никакого вмешательства в национальные обычаи и традиции, следовало соблюдать все их привычки при входе в их жилище, не касаться имущества или положения, оплачивать все покупаемое в соответствии с твердыми ценами; не должно быть никаких отношений с их женщинами, даже несмотря на согласие последних; не следовало посещать их святыни и храмы или уничтожать их. Устанавливалось, что нарушители этого порядка должны быть сурово наказаны. Такая политика поначалу вызвала враждебную реакцию со стороны ряда командиров, действовавших как им заблагорассудится и присваивавших все, что им понравится. Такие случаи были не редки, поэтому мы собрали всех командиров и дали им соответствующие инструкции».
Вот, что запомнили все мои собеседники: то, как на изумление плохо выглядели «завоеватели». Женщины обращаясь к советским солдатам называли их «бедняжки» и со вздохом качали головами. Действительно, Советская Армия, победившая в войне с Германией, запомнилась японцам марширующей по Карафуто в довольно странной военной форме. Что-нибудь, верх или низ, было не так, как должно. С удивлением было отмечено, что русские солдаты носят японские крестьянские штаны монпе, и другую одежду японского происхождения, очевидно, присвоенную (досл. украденнуюприм. переводчика) в пути.
Солдаты были по-настоящему бедны и крали все, чем часто оставляли людей, особенно в сельской местности, практически с минимумом одежды. Также были популярны наручные часы, авторучки, ножи, обувь, чемоданы. Эти случаи грабежей являются одним из самых неприятных воспоминаний о присутствии Советской Армии на Карафуто.
При этом  у части японцев можно четко определить презрение и чувство превосходства. Как сказал мне один собеседник: как ты мог бояться или уважать такого врага? Они были бедны, грязны, неграмотны – одним словом, звери, хотя и не все к ним относились. Честно говоря, мы ожидали, что все будет гораздо хуже. В конце концов, они были победителями».
Советские переселенцы, с 1946 года прибывавшие на Сахалин со всего СССР, не только работали вместе с японцами, но и нередко жили в их домах, разделяя кухни и ванны. Не считая партийных чиновников, часто это были люди, все потерявшие в войне. Нередко они прибывали без обуви на ногах, все их имущество умещалось в мешок. Здесь, впервые, японцы воочию столкнулись с коммунистическим обществом на практике, с бедными и богатыми бок о бок: классовые различия были поразительны. Однако, желание выстроить более лучшую жизнь, чем на материке, истерзанном войной, было сильным и вновь прибывающие работали не покладая рук. Быстрые организация и открытие школ и бесплатных медицинских услуг приветствовались японцами – как известно, их врачи были чрезмерно дорогими. Но шокировала японцев сама жизнь и отсутствие морали у Советов. Казалось, не существовало никакого уважения к институту семьи и целомудрию.
Один из них сказал:  «Наверное, это как-то связано с коммунизмом – никто никому не принадлежит, и у тебя может быть столько мужчин или женщин, сколько ты захочешь. Однако, они настолько физически изматываются, что после тридцати выглядят полными стариками. Японец бы никогда таким не стал. Возможно, вы вынуждены есть много мяса, чтобы быть такими похотливыми».
Из воспоминаний другого собеседника: «При выезде с Сахалина в 1947 году при получении разрешения от властей мне был задан вопрос о семье. Вот моя жена и дети, сказал я. А это ваши дети? – подозрительно спросил русский. Конечно, да – сказал я удивленно. Советский чиновник объяснил, что если они являются детьми вашей жены, не обязательно это означает, что вы отец.
Как ни странно, это очевидное презрение к русским крайне сильно переплетается с чувством привязанности и даже сочувствия «белому, но бедному, врагу». В отличие от американцев, они были социально неполноценны, вызывая жалость и даже симпатию. Русские военные часто упоминались с нежностью. Общий комментарий от моих собеседников: «Они были хорошие, простые люди. Мы стали друзьями, и было так жалко расставаться с ними».
В сегодняшней Японии выражение уважение и даже преклонения перед американскими оккупантами, принесшими демократию, в целом является приемлемым. Однако, выражение такого же положительного отношения к русским, всегда представлявшим угрозу (в том числе и на деле), не является политически корректным.
_____________________________________________________
Мария Севела специализируется на истории российско-японских отношений в Исследовательском центре современной Японии в Париже.
 
© Перевод: Олег Александрович

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *